Кредитные карты

В банкомате установлена ОС Windows XP

Переходишь узбекскую границу, и температура воздуха сразу повышается градусов на пять. Нет, не из-за особенностей рельефа, а каким-то мистическим образом: несколько минут назад, еще в Казахстане, было свежо, а теперь под тем же октябрьским небом становится жарко. На КПП повезло: пограничники для нас с Антоном, моим напарником, открыли &Laquo;зеленый коридор». «Откуда? из России? Ну-ка, пропустите!» А то мы уж приготовились ждать весь день: впереди к зоне досмотра растянулась полукилометровая очередь шумных таджикских трудяг-гастарбайтеров. Для них кратчайший путь домой — через две страны и три границы: Россия — Казахстан — Узбекистан — Таджикистан. В последний раз я была в Узбекистане пятнадцать лет назад. Это было мое последнее и, наверное, самое запоминающееся лето в Средней Азии: персиков я так и не дождалась, зато научилась играть в нарды, подралась, а потом побраталась с соседскими мальчишками-узбеками, безответно влюбилась и впервые испытала чувство ревности. Мне было одиннадцать, когда дедушка с бабушкой все-таки решили вернуться в Россию. Русских в республике оставалось все меньше, а некоторые узбеки говорили: «Уезжайте сейчас, иначе потом свое имущество придется отдать за бесценок». Мои прожили под Ташкентом почти пятнадцать лет и оставляли все: собственный дом, сад, полный фруктовых деревьев, друзей и почти идеальный климат. Антона родители увезли из Навои, города в центральном Узбекистане, в двенадцать лет. Квартира, дача — все это стало одним большим контейнером и переехало в волгоградские степи. По сравнению с узбекским городом провинциальный Жирновск с населением в двадцать тысяч показался глухой и отсталой деревней: в местных магазинах не было даже «Пепси». Помню эту особенную детскую радость — напиться разноцветной газировки, которой в то время не было и в Перми, где мы жили, наесться до отвала мягкого мороженого в вафельном стаканчике из большого автомата, а потом наблюдать за головастиками в луже, пока мама выбирает себе платье индийского производства в магазине «Ганга». Возможно, тогда, в детстве, мы оба в одно и то же время, не зная об этом, гуляли по одной и той же сумасшедшей узбекской ярмарке в Ташкенте. Приезжал «Лунапарк», привозил невиданные головокружительные аттракционы, йоги лежали на стеклах и ходили по углям, цыгане продавали мыльные пузыри и сладкую вату с повозок, в которые были впряжены тощие лошади. Однажды я заразилась на такой ярмарке конъюнктивитом (как сказала мама, от стоящего рядом парнишки-цыганенка) и на следующее утро могла видеть только белесую радугу из преломляющихся солнечных лучей. Вот такое воспоминание. И, конечно, мы оба, я и Антон, бегали под каскадными холодными струями, бьющими в центре Ташкента: для детей это было настоящим спасением от беспощадного летнего пекла. Вообще, Ташкент всегда и всех впечатлял своими роскошными фонтанами и их свежестью — такая вот альтернатива естественным водоемам. А по вечерам мы оба смотрели фильмы в кинотеатре под открытым небом: Антон в санатории в горах после очередной травмы на тренировке, а я в тихом поселке под Ташкентом. …На кухне старого ташкентского дома хрущевской постройки, вдоль стен которого протянулась теплотрасса, по всему полу, словно кровь, разлиты темно-красные лужи. Вокруг визг и топот. Эти лужи от только что сваренной свеклы, ею три товарища (Света, Артем и Рафаэль) обмазывают свои белые майки. Сегодня ночью Хэллоуин, и этот праздник молодежь собирается отметить, как и полагается, в устрашающих костюмах. Сейчас мы на окраине Ташкента, в гостях у Рафаэля, молодого талантливого редактора журнала. Рафаэль работает в иностранной компании, головной офис которой находится в Лондоне, а основной штат сотрудников — в Узбекистане. Полгода стажировки в Англии, ненормированный рабочий день и приличная зарплата. Такая работа — большая удача для молодого человека, живущего здесь, и Рафаэль это знает. Светлана — фотограф. Ее занятие — и работа, и удовольствие одновременно. Фотографии свадеб и юбилеев как заработок, выставки в Доме фотографии как творчество. Светин муж Артем занимается продвижением сайтов в поисковых системах Интернета, получает по двести долларов за проект. Здесь это приличные деньги. Сейчас в квартире у ребят ремонт, и все разговоры только об этом. Трое лучших друзей родились и выросли в Узбекистане. Все трое говорят по-русски и почти не знают узбекский. Рафаэль еще отлично владеет английским. Несколько лет назад его родители предпочли переехать в соседний Казахстан и теперь вместе с младшим сыном живут в Алматы. «Почему и я не уезжаю? Потому что люблю свою работу», — не задумываясь, отвечает Рафа. Сегодня, помимо нас, у него в гостях еще немец-путешественник Стефан, до этого живший неделю в бухарской семье. За несколько часов до авиарейса обратно в Германию он жадно уплетает наваристый борщ. — Представляешь, они два раза меняли алфавит, — говорит Света, имея в виду местных чиновников. Сначала решили переводить язык на латиницу, видимо, в угоду США, стали переписывать все книги, и учебники в том числе. Так большинство узбеков, особенно пожилые, потеряли возможность читать! Откуда им знать новые буквы? А когда отношения со Штатами, стало быть, охладились, решили вновь вернуть кириллицу. Это же смешно! На маленьком Матизе-такси добираемся до центра. Сердце Ташкента — его главная площадь Мустакиллик майдони. По-нашему, Независимости. Большая, ровно очерченная, с широким горизонтом и четкими геометрическими формами. Когда-то здесь стоял памятник Ленину, но в 1992-м его место занял монумент в виде земного шара с непропорционально огромным Узбекистаном. Под шаром — фигура женщины с ребенком на руках, Родина-мать. Как водится, новому государству — новые памятники. После объявления независимости узбеки, как и другие народы бывших советских республик, начали искать новых героев. Теперь в легендарном ташкентском сквере напротив гостиницы «Узбекистан» вместо Карла Маркса стоит памятник Амир Тимуру. Президент страны Ислам Каримов, выступая на его открытии в 1994-м, заявил: «Наш народ, на протяжении долгих лет находившийся в колониальных тисках, был лишен возможности почитать своего великого соотечественника, воздать должное его историческим заслугам». На что историк с мировым именем Наталья Басовская в одной из своих авторских программ на радио «Эхо Москвы» заметила: «Можно только посочувствовать народу, которому навязывают такого национального героя». У сквера возвышается только что отстроенный Дворец форумов: весь в белом, с огромными солнечными очками темных окон. Недавно, чтобы открыть на него панорамный вид, в сквере вырубили все деревья старше сорока лет. Местные говорят, вековые чинары (платаны) и ясени пошли на государственные дачи. Помню, в детстве где-то здесь, в их тени, фотографировалась с бабушкой верхом на огромном плюшевом слоне. Только тогда на месте Дворца стоял скромный сталинский дом. Дальше — к рынку Чорсу, старейшему в Ташкенте. И только здесь, кажется, ничего не изменилось: все те же лепешки с кунжутом, только что из печи, горячие, свежие, румяные, десятки видов курта — шариков из соленого творога самой разнообразной величины, тысячи ароматов специй, арбузы, дыни, персики, помидоры всех сортов, ткани, одежда, толпы народа, шум, суета, оживленная торговля — настоящий дух среднеазиатского базара. Этот старый город не просто место торговли и ремесленничества, а душа Ташкента. Рядом — медресе Кукельдаш, крупнейшая из сохранившихся в Ташкенте и Средней Азии вообще. Таким город был и четыре века назад. На следующий день, серым, промозглым утром, отправляемся туда, куда сердце зовет с самого начала путешествия. В тридцати минутах восточнее Ташкента — небольшой поселок Улугбек, с ровными просторными улочками, тенистыми аллеями, большими садами, полными фруктовых деревьев, коровами, пасущимися то тут, то там вдоль канала с ледяной водой среди уютного, почти сельского пейзажа. В советские времена в Улугбек съезжались специалисты-атомщики: здесь располагался Институт ядерной физики. Годы спустя бабушка рассказала о том, как однажды в институт должна была приехать японская делегация, но за десять километров от поселка полным составом отправилась обратно: японские приборы, измеряющие радиационный фон, зашкалили. Однако сами сотрудники института, и уж тем более жители поселка, не придавали этому никакого значения. Маршрутка привезла туда же, что и в детстве автобус, — к базару. На месте крытого павильона — киоски, рядом — построенный совсем недавно ресторан. Дорогу к дому определяю почти безошибочно: мимо обновленной больницы, через проулок и на улицу, где с одной стороны — частные домики, а с другой — огороды. Но вместо огородов — выжженные участки земли, разграниченные неровными кусками ржавой сетки. Вместо белостенных домов с большими солнечными дворами — новые постройки из серых бетонных блоков, отделенные друг от друга высокими, непроглядными заборами. С трудом нахожу тот дом, в котором проводила лето: остался огромный двор без огорода, залитый бетоном, по которому разгуливают курицы и утки. Нет той зелени, которую хранила память, срублена тенистая яблоня, неуютно и тускло. Нет, она не помнит, свой дом они с мужем купили всего четыре года назад. Похоже, прежние хозяева, русские, были страшными пьяницами: пришлось избавляться от застарелого запаха и выгребать с участка тонны мусора, среди которого больше всего было пустых водочных бутылок. А от соседей, которые за забором, тоже русских, и вовсе были вынуждены отгородиться трехметровой стеной: Делаю пару фотографий, совсем унылых, под капли начинающегося дождя. Идем по поселку дальше. В выбитых окнах универмага, где было прохладно в любую жару, теперь гуляет ветер. Напротив — гора гниющего мусора, уже наступающая на дорогу. Дальше огромный бассейн: когда-то шумное место сборища всей детворы, теперь — заброшенная опасная бетонная лужа с крошащимся трамплином. От бассейна — к каналу, но бурлящая, свежая, стремительная и широкая водная жила стала хиреющим ручейком, заваленным мусором и превращающимся в болото. Под окном дома, где живет Рафаэль, на той самой теплотрассе, которая то тут, то там протекает дымящимися струйками кипятка, на троих соображают дворник, сантехник и безработный. Все трое — этнические русские. Разбитый асфальт, кучи пожелтевшей листвы, вытянутые в коленях трико, хриплый кашель, запах дешевых сигарет и бутылка беленькой. Район станции метро «Чкаловская», некогда престижный, заселенный преимущественно советской интеллигенцией, сегодня тоже в упадке. Когда-то здесь селились инженеры, работавшие на известном в те годы заводе имени Чкалова, гордости советского авиапрома. Когда развалился Союз, пришла в упадок и промышленность: завод закрыли, а бывшие сотрудники, те, кто не смог уехать, ушли торговать на Тезиковку — когда-то тоже один из известнейших рынков УзССР, но и этого рынка уже нет. Из подъезда выходят трое: разноцветные кеды, специально протертые джинсы, яркие куртки, молодые, счастливые лица. Друзья Рафаэля направляются в клуб, где этим вечером, скорее всего, не будет сказано ни слова по-узбекски. Кажется, у этих людей, тех, что удаляются, и тех, что остаются подле теплотрассы, нет ничего общего. Их разделяет целая эпоха, и одни как будто застыли в ее прошлом, а другие стремительно движутся в будущее. Но, похоже, что и те, и другие живут в каком-то своем, нереальном, пространстве, в эдакой стране русских внутри тюркского мира. И хотя такой страны давно уже нет на картах, ее образы еще бережно хранит память.

Источник: Узбекистан сменил только фасад, за которым все тот же СССР